Петр Алешковский «Крепость»

Роман П.Алешковского «Крепость» (шорт-лист «Большой книги», лонг-лист «Русского Букера») почти физически ощутил как танго-партнершу, грузно повисшую на руке и тянущую в пол. Танца не выходит, все время пытаешься вытянуть ноги из трясины текста, а он, жирно и смачно причмокивая, затягивает обратно.

«Почему?» – все время думал я. «И почему не бросаю?» Главная причина – Торжок, изображенный в романе под именем Деревск. Один из любимых городов родной Калининской области, куда столько школьников отвез на своем веку, где столько маршрутов пройдено. Второе дело – археология: опять же, капывано в юности несколько славянских курганов в верховьях Волги, воспоминания живы до сих пор. Меня и на филфак-то взяли потому, что я вдохновенно о тех раскопах на экзамене по истории рассказывал, а так бы пару влепили, ибо во внешней политике СССР в 1922-1933 годы я был ни бум-бум. А в романе – Торжок во всей красе, Борисоглебский монастырь, и герой – археолог, находит подземную церковь и могилу Ефрема, который монастырь тот основал чуть не в одиннадцатом веке. Ну как такое бросить?

А вот все остальное…

Неправдоподобный сюжет. Просто до обидного детскосадовски сделанный.

Сочиненные ходульные взаимоотношения людей.

Сшитое белыми нитками и уже набившее оскомину соединение двух планов – современности и истории с Мамаем, Тохтамышем, Тимуром… Причем путешествует герой из мира реальности в мир вымысла, выпив наркотической травки. И на несколько длинных глав засыпает и превращается в мачо-монгола… В финале, правда, травку было взять по сюжету негде – так он просто так заснул, причем под землей, где церковь отр(к)рыл и в эйфорию впал. И посреди эйфории решил поспать, чтоб сон досмотреть. Не про церковь вовсе – а про себя самого, в виде монгола только… Не спрашивайте почему – так надо.

Невыстроенная композиция. В начале романа герой на охоте. Стреляет в кабана. И тут кто-то ранит другого участника охоты, с которым у нашего героя терки. Подозрение падает на него… Читатель ждет уж жанра «детектив», но нет. Дальше начинается ругань героя с женой, вспыхивающая несколько раз – и абсолютно неправдоподобная. Посередь этого дела герой (которому за 50) мастерски трахает соседку, вечно пьяную и грязную цыганку, которая в моменты траха-транса превращается в красавицу и начинает говорить сложными словами: «Борджигин? – Танечка захлопала в ладоши. – А я вот из кият, знаешь, родственные кости, ну племена, как вы говорите. Только борджигин – прямые чингизиды, а Мамай – из боковой ветви…» Правда же, именно так говорят пьяные цыганки с первого этажа, вечно стоящие у подъездной двери и лузгающие семечки?…

А дальше герой машет на все рукой и уезжает жить в деревню. И роман надолго уходит и от детектива, и от любовных лодок в бесконечные описания природы, сельского алкоголизма, засолки огурцов… А затем герой становится руководителем шахматного клуба. А потом экскаватор, за рычагами которого тот самый, кого подстрелили на охоте, зарывает нашего героя в землю… Чувствуете железную логику происходящего?

И самое тяжелое – это язык. Автору так нравится писать, что он пишет обо всем страшно избыточно. Ему надо сообщить, что на землю упал туман. Вместо трех слов – несколько абзацев, клубящихся плотной и тягучей образностью почище этого тумана. Начнет про восход солнца – через несколько страниц мы оказываемся уже в каком-то праокеане, во мхах и лишайниках древности. Никаких границ для себя автор не ставит, вываливая все, что видит, сравнивая все со всем, закручивая метафоры и эпитеты. И получается местами неточно («сложенная в трубку газета»), местами незапланированно смешно – от чрезмерности и избыточности («Слеза, сочившаяся из-под воспаленных век, попав на конец сигареты, шипела и фыркала, как кошка, получившая щелбан по носу, а трескучая искра, соскочив с сигаретного кончика, норовила впиявиться в штаны и добраться, прожигая в слежавшейся вате тлеющую змеиную дорожку, до интимной глубины и жестоко укусить еще не отмершие вконец тайные уды страдальца»).

Итак, если читать – то только мысленно к этому всему приготовившись и с этим смирившись. Кому читать? – Во-первых, тому, кто любит историю. Орду, битвы степняков, раннесредневековый Восток. Эта часть романа воспринимается как приключенческая историческая повесть, какие мы глотали в детстве. Не знаю уж, насколько развесиста там клюква, но местами даже захватывает. Во-вторых, тому, кто любит про деревню и природу, подробно, как в книжках для юных натуралистов. В-третьих, тому, у кого есть охота медленных передвижений по густому и вязкому тексту, у кого есть силы визуализировать его метафорическую вязь, в принципе понятно как сделанную.

Тем же, кто ищет литературы не сделанной, а возникшей, как жизнь, рожденной, дышащей и танцующей – тому дальше, дальше, дальше.

Сергей Волков