Кто первым объяснил, что такое «кайф»?

Школьная программа почему-то не уважает их, этих баловней от литературы, авторов легких и захватывающих бульварных романчиков, веселящих и развлекающих читателя, и одновременно – вкладывающих в самые невзыскательные головы простые, но прекрасные истины о том, что добро всегда побеждает зло, добродетель бывает вознаграждена, а безнравственность – наказана.

Школьной программе хочется, чтобы ученики получали эти же самые истины, продираясь через тернии тяжелых, философски перенасыщенных текстов, к далеким звездам. Между тем как легко и как интересно можно читать и писать о жизни, когда сама жизнь тебе – в кайф! Не страдать, не мучиться, не болеть от общемировой несправедливости и человеческого несовершенства, а показать жизнь чередой нестрашных приключений и некатастрофичных событий – живи, человек, учись радоваться и получать удовольствие.

Писатель, который первым объяснил российскому читателю, что же такое «кайф», писал и жил именно так.

В 1821 году (!) в книге «Отрывки из путешествия по Египту, Нубии и верхней Эфиопии» Осипа-Юлиана Сенковского читаем: «Отогнав прочь все заботы и помышления, развалившись небрежно, пить кофе и курить табак называется делать кейф». Словцо с удовольствием подхватили. Читаем у Лескова в повести «Язвительный»: «Правитель с полицмейстером вышли в кабинет, а мы опять начали прерванный кейф», у Достоевского в «Неточке Незвановой»: «бульдог расположился среди комнаты и лениво наслаждался своим послеобеденным кейфом», а вот Чехов жалуется родным в письме: «Я не написал ни одной строки и не заработал ни копейки; если мой гнусный кейф продлится еще 1—2 недели, то у меня не останется ни гроша и чеховской фамилии придется зимовать на Луке». Отличное слово – русские классики плохого не подхватят.

Кроме одной буквы в слове, мало что поменялось за двести лет. Правда, мы почти забыли автора.

А зря.

Потому что кроме слова «кайф» он еще придумал первый русский глянцевый журнал, первый коммерчески успешный псевдоним, первый фиксированный авторский гонорар и первую персональную рекламу.

Осип Иванович Сенковский, красавец, шутник и душа компании, знаменитый ученый-арабист и самый успешный редактор самого успешного журнала в России позапрошлого века, родился в старинной шляхетской семье, в поместье Антагонка под Вильно. Минский коллегиум, Виленский университет (элитное по тем временам образование), горячее юношеское увлечение Востоком, длительное путешествие по Египту, Турции и Сирии – и вот уже суровый экзаменатор в петербургском университете пишет в табеле Сенковского: «Познания экзаменуемого превышают познания экзаменующего». Двадцатидвухлетний молодой человек с выдающимися языковыми и литературными способностями назначен профессором сразу двух кафедр Петербургского университета: арабской и турецкой. Студенты окружают молодого лектора шумной взволнованной толпой, на лекции приходят полным списочным составом и приводят вольнослушателями друзей и знакомых.

Сенковский страстно любил все, что делал, и делал только то, что страстно любил. Ему нравилось изучать языки – и он овладел французским, английским, немецким, итальянским, арабским, турецким, персидским, новогреческим, монгольским, китайским и тибетским (говорили, что он по-русски пишет хуже, чем по-турецки). Ему нравилось писать стихи - и он писал их, причем на всех языках, которые знал. Ему нравилось веселить почтенную публику – и он придумал едкого и острого на язык Барона Брамбеуса, который принялся печатать чуть ли не во всех российских газетах и журналах сатирические фельетоны, анекдоты, рассказы из жизни путешественника и приключенческие новеллы. Ему нравилось открывать для себя новые науки – и он увлеченно занимался физикой, математикой, теорией музыки, коллекционировал и изобретал музыкальные инструменты, писал научно-популярные статьи по всем этим темам, нимало не заботясь о том, что его обвинят в поверхностности.

Ему нравилось делать журнал – и он делал: 13 лет, с 1834 по 1847, под его руководством и при его непосредственном участии выходил первый в России глянцевый журнал, который полностью назывался «Журналом словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод, составляемый из литературных и ученых трудов», а если просто – то «Библиотекой для чтения».

Успех журнала был немыслимым. Тогдашние «толстые» журналы расходились тиражом меньше тысячи экземпляров, имели в постоянных подписчиках в лучшем случае несколько сотен преданных читателей. Издатель Смирдин, затеявший «Библиотеку для чтения», надеялся, что господин Сенковский отыщет для журнала хотя бы тысячу постоянных читателей. Он дал три, а спустя несколько номеров – пять тысяч. Только подписчиков! А сколько людей покупали журнал в книжных лавках? Журнал печатался огромным по тем временам тиражом – семь тысяч экземпляров! Смирдин не верил своим глазам и очень щедро оплачивал редакторский труд Осипа Ивановича. Сенковский жил на широкую ногу – тот самый счастливый случай, когда большие деньги действительно сопровождают большой талант и большое трудолюбие.

Что такого было в «Библиотеке для чтения»?

Сегодня это – обязательное условие существования коммерчески успешного журнала, а тогда – все придумывал сам Сенковский: энциклопедический характер материалов (и про дом, и про литературу, и про отношения, и про путешествия, и про красоту, и про кулинарию, плюс всегда обязательно модная картинка и новости с мировых подиумов), общая тема номера, объединяющая все тексты каждой книжки в единое целое, выход точно в срок – каждое первое число каждого первого месяца. Лучшие российские авторы почитали за честь сотрудничать с Сенковским еще и потому, что он установил строгий порядок выплаты гонораров: 1-го числа рассыльный обязательно привозил вознаграждение всем, кто дал материалы в новый номер, и это по сей день остается золотой мечтой российских писателей и журналистов. Говорят, рассыльные иной раз перебирались через Неву на Васильевский остров прыжками по тающим льдинам – не дай бог не успеть донести до адресата деньги в срок! Осип Иваныч голову снимет… Но и это еще не все: на обороте каждого номера «Библиотеки для чтения» печатались авторы номера следующего, и для прозаиков и поэтов, страдающих от безвестности (как они жили без интернета?), это было даже ценнее своевременных гонораров.

Серьезные писатели и серьезные критики Сенковского не жаловали. Гоголь – тот вообще терпеть не мог. Отказ Сенковского участвовать в острой литературной борьбе, его общественная «беспринципность», легковесность, сосредоточенность на интересном вместо полезного была для передовой литературы и журналистики настоящим вызовом: вы, мол, там сражайтесь, а мы тут пока повеселимся. Тем не менее, брезгливо поморщившись и нахмурив брови, серьезные писатели и серьезные критики тоже публиковались у Сенковского, потому что огромный тираж за пояс не заткнешь.

Но в общем и писать в «Библиотеку для чтения», и читать ее простым людям и простым литераторам было в кайф. Тем непонятнее было решение Сенковского бросить редакторский пост: кто ж уходит из таких успешных проектов? Но он ушел, просто потому что стало не в кайф. Редакторский труд – каторга.

Десять лет успешный преподаватель, переводчик, редактор и писатель ничего не преподает, не переводит, не редактирует и не пишет. Уединившись в своем огромном доме по улице Почтамтской (два этажа, анфилады просторных комнат, во дворе - два сада, сейчас в этом доме – детский сад), он изобретает оркестрион – музыкальный инструмент, способный играть голосами сразу нескольких инструментов.

«Смерть была бы очень выгодна для меня, - пишет он в это время сестре, - если проживу дольше, если дотяну до старости, все это изотрется, завянет, обесцветится, пропадет безвозвратно». Ему страшно терять свой кайф от жизни: умение влюбляться в дело, умение удивляться реальности, умение фонтанировать идеями. Скучное богатство начинает тяготить нашего авантюриста: Сенковский ввязывается в финансовые приключения и теряет почти все, что нажито журнальным трудом.

К перу Сенковский вернется за два года до смерти: в журнале «Сын Отечества» откроется рубрика «Листки Барона Брамбеуса». О чудо – как только станет известно о сотрудничестве журнала с Сенковским, количество подписчиков «Сына Отечества» вырастет на три тысячи человек! И на самом деле не так уж и важно, что строгие критики Белинский и Герцен считали Сенковского пустомелей и брехуном, не важно, что Гоголь клеймил его «Хлестаковым» - тысячи людей брали в руки книгу только потому, что в ней можно было почитать Сенковского. Тут главное – не использовать свой талант во вред человечеству, но разве же вред – учить читателя тому, что такое есть кейф?

Критик Семён Шевырев назвал Сенковского «Вольтером толкучего рынка». Наверное, хотел обидеть. Но, дорогие мои снобы от литературы, ведь и у рынка должен быть свой Вольтер. Думается, рынку-то он даже нужнее, чем университету: на любой кафедре вольтеров пруд пруди, а на рынке – как без единственного Вольтера?

Анна Северинец