80 лет Иосифу Бродскому. "К Урании": опыт разбора

Одиночество как единственно возможный вариант человеческого существования.

К Урании

У всего есть предел; в том числе, у печали.
Взгляд застревает в окне, точно лист – в ограде.
Можно налить воды. Позвенеть ключами.
Одиночество есть человек в квадрате.
Так дромадер нюхает, морщась, рельсы.
Пустота раздвигается, как портьера.
Да и что вообще есть пространство, если
Не отсутствие в каждой точке тела?
Оттого-то Урания старше Клио.
Днем, и при свете слепых коптилок,
Видишь: она ничего не скрыла
И, глядя на глобус, глядишь в затылок.
Вон они, те леса, где полно черники,
Реки, где ловят рукой белугу,
Либо – город, в чьей телефонной книге
Ты уже не  числишься. Дальше, к югу,
То есть, к юго-востоку, коричневеют горы,
Бродят в осоке лошади-пржевали;
Лица желтеют. А дальше – плывут линкоры,
И простор голубеет, как белье с кружевами.

Название стихотворения Бродского – «К Урании» – по своему формату напоминает заглавия дружеских посланий в литературе 19 века. Однако внешнее сходство в данном случае лишь подчеркивает глубинные различия в содержательном наполнении одной и той же жанровой матрицы. Традиция задает интимность и доверительность тона, внимание к субъективно значимым подробностям частной жизни; у Бродского же – кажущееся объективно-бесстрастным, с какой-то даже скукой в голосе рассуждение об абстрактном и универсальном. Масштабы лирического мира определены в стихотворении именами античных муз астрономии и истории, да, пожалуй, еще начальными словами – «у всего». Мир как таковой, «все», что существует в пространстве и времени (космосе и истории), – вот предмет лирической рефлексии Бродского.

«Универсальная» вселенная оказывается у Бродского и ограниченной, и бесконечной одновременно. Утверждая «предельность» всего сущего, он сводит перспективу к оконному переплету, в котором «застревает» взгляд, не в силах преодолеть прозрачную границу стекла. Экзистенциальный мир человека в буквальном смысле очерчен прямоугольной рамкой: «Одиночество есть человек в квадрате». Можно попробовать наполнить этот квадрат существования звуками жизни – «налить воды», «позвенеть ключами»; однако «разреженность» жизненного пространства не перестанет от этого ощущаться. В своем пределе разреженность становится пустотой – а пустота бесконечна. «Раздвигаясь, как портьера», пустота не знает границ; если осмысленное, о-своенное «бытовое» пространство человека «уперлось» в оконную раму, то пустота открывает себе дали, ничем не ограниченные.

Человеку же остается суррогат пространства: «глядя на глобус», он скользит глазами по условному, «поддельному» и, главное, завершенному в своих границах миру. Разнообразие пространственных картин (внешне даже не лишенных позитивных сторон – «леса, где полно черники», «реки, где ловят рукой белугу») на самом деле обусловлено лишь тем, что глобус легко повернуть в любую сторону. И не так важно, в какую сторону направлено движение («дальше, к югу, то есть, к юго-востоку») – любая ошибка не будет фатальной, потому что глобус круглый. Формула «юг, то есть юго-восток», отождествляющая нетождественное, – вербальный показатель «равнодушия» пространства к любым ориентирам, которые навязывает ему человек. Именно поэтому из «лесов, где полно черники», легко можно переместиться в горы, у подножия которых «бродят лошади-пржевали». И даже цветовой спектр, в котором человек видит пространство («коричневеют горы», «простор голубеет»), – всего лишь условная гамма красок, отличающих на поверхности глобуса возвышенности от океанских глубин.

«Декоративность» пустоты демонстративна: глаголы с цветовым значением – «коричневеют», «желтеют», «голубеет» – следуют друг за другом, словно бы раскрашивая, как в детской книжке, контурами набросанный на белом листе мир. Однако даже в красках этот мир не перестает быть чужим для человека – он в буквальном смысле от человека отвернулся: «глядя на глобус, глядишь в затылок». Любая перспектива иллюзорна, любая даль – условна. Бродский настойчиво возвращается к этой мысли: «простор» он неожиданно сравнивает с кружевным бельем, словно бы напоминая о «нарисованности» открывшейся читателю панорамы, а окно описывает как рубеж, ограничивающий мир человека и вовсе не являющийся отправным пунктом в постижении мира внешнего. Повторяющиеся слова «дальше», «дальше» лишь обозначают очередной поворот глобуса – но никуда не ведут в реальности.

Реальность же, по Бродскому, создается путем вычитания, а не сложения ее компонентов. Дважды в стихотворении повторится образ «минус-пространства»: первый раз само пространство определяется как «отсутствие в каждой точке тела», второй раз появляется образ «города, в чьей телефонной книге ты уже не числишься». Вытеснение человека из пространства и времени, отсутствие, которое предшествует рождению человека и остается после его ухода, – это и есть власть пустоты. Пустота «старше» персонального времени и частной судьбы человека – она существует всегда. Может быть, «оттого-то Урания старше Клио»?

Со стоическим мужеством, без пафоса и нарочитой трагичности Бродский утверждает одиночество как единственно возможный вариант человеческого существования. Не во внешнем мире человек должен искать опору – он может рассчитывать только на себя самого. Пронзительная ясность неотменимого трагизма человеческого бытия, понимание его как «реальности отсутствия» – вот итог поэтических размышлений автора в стихотворении.

(Литература. – 2013. – №11.  С.51-53)

Татьяна Кучина